26 октября, 2017

Гендер и сексуальная ориентация в эпоху постмодернизма: тяжёлое положение озадаченного клинициста

картинка гендер и сексуальная ориентация в эпоху постмодернизма: тяжёлое положение озадаченного клинициста

Стивен Митчелл, Ph. D

Перевод: М.В. Бекарюков, к.ф.н.,

В.В. Бекарюкова

 

Несколько лет назад я путешествовал по пригородному району, в котором я вырос. Как говорил Пруст, некоторые яркие воспоминания всплывают, несмотря на то, что многие вещи очень изменились. Через квартал от моего дома был парк, и я вспомнил, как много раз мой отец и я ходили туда, чтобы играть в бейсбол, на протяжении тех лет пока я играл в Детской Лиге, когда мне было от 8 до 13. Это были очень приятные воспоминания о драгоценном времени, проведенном с моим отцом, а одно из их выделилась особенно ярко — это то, как он учил меня играть граунд болл. Это было одним из тех подсознательных фрагментов, о которых я вспоминал время от времени, но мой визит подтолкнул меня к осознанию последствий этого урока.

Самым сложным в этом приеме было следующие: никто в здравом уме не станет приседать вниз, чтобы попытаться схватить стремительно приближающийся очень сложный мяч, катящийся к ним по незнакомой местности, и отвернет свою голову предохраняя своё лицо от отскока. Но если Вы делаете это с большинством граундов, вы проиграете, потому что Вы не увидите мяч достаточно хорошо. Мой отец учил меня опускать голову непосредственно перед мячом, так, чтобы я мог быстро переместить свою перчатку, если будет плохой отскок. Мне пришлось подавить желание отворачиваться. То, что помогло мне контролировать этот рефлекторный импульс, так это убеждение, что по иронии судьбы отворачиваясь, я сделал бы травму более вероятной, ограничивая мой обзор и, следовательно, подвижность моей перчатки. Смотреть прямо на приближающийся мяч, который казался несколько сумасшедшим, было фактически моей лучшей защитой. После продолжительных субботних тренировок по утрам с моим отцом, бросавшим мне граунд болл, я смог усвоить этот принцип достаточно хорошо, чтобы стать довольно хорошим игроком третьей базы.

Воспоминание об этом бейсбольном уроке всплывало время от времени в моём сознании за эти годы, но я действительно никогда прежде не думал о его более широком значении. Я думал о том, какой это замечательный способ обучить ребенка чему-то в жизни. Бдительно следить за мячом, не отворачиваясь. Лучшая защита от плохих поворотов жизни не избегание, а непосредственное противостояние проблеме. Конечно, бейсбольный урок служил мне хорошо в качестве прототипа для преодоления трудностей. Чем больше я думал об этом, тем больше испытывал благодарности к своему отцу, и в следующий раз, когда я увидел его, я напомнил ему о том времени, проведенном вместе и о том, что я осознал, что это было его большим вкладом в мое развитие.

Это было что-то вроде шока, когда он сказал мне, что мы, фактически, только несколько раз играли в бейсбол в этом или любом другом парке. Моя память о многих, многих утрах, на протяжении которых я учился играть граунд болл, была, очевидно, дико преувеличена. Конечно, было возможно, что память моего отца его подводила, но мне это казалось маловероятным. Он имеет превосходную память отдаленного прошлого и всегда любит вспоминать вещи, которые мы сделали вместе, как, например, много часов, мы потратили на игру в теннис. Нет, чем больше я думал об этом, тем более вероятным мне казалось, что я преувеличил частоту бейсбольного обучения с моим отцом, связав её, так или иначе, с её психологическим значением. Было важно то, что это не было просто умением играть граунд сам по себе, но то, что отец обучал меня встречать жизненные трудности лицом к лицу.

Когда я размышлял далее, мне внезапно пришло в голову, что мой отец был фактически последним человеком в мире, от которого я, возможно, мог получить этот больший урок. Мой отец обычно был очень взволнованным человеком, и во время моего детства он находился в состоянии сильного стресса, о котором он часто говорил, зачастую с большой паникой. Если возвратиться к бейсбольной метафоре, он представлял себе, что будто следующий граунд болл свалит его и выведет из игры навсегда. Когда я думал об этом, я понял, что тем человеком, от которого я узнал то, что я знаю о прямом столкновении с проблемами и перенял веру в свои собственные ресурсы и инстинкты, была моя мать – намного более надежный, спокойный, устойчивый, чрезвычайно находчивый человек.

Как мы знаем, ретроспективная реконструкция обоих исторических событий и процессов развития – дело опасное, но эти размышления привели меня к следующему текущему пониманию:

Я восхитился и интенсивно отождествился с силой подхода моей матери к проблемам и бедственным ситуациям. Эта идентификация была как драгоценна, так и угрожающа. У моей матери, как и у большинства женщин её поколения, как мне казалось, был несколько заниженный статус в пределах нашей семьи. Я хотел походить на мужчин, а не женщин. Я, должно быть, взял содержание своей идентификации с моей матерью и переделал его во что-то стереотипно мужское, привлекая аналитическую способность моего отца осмыслять важные принципы, так, чтобы весь набор качеств мог явиться мне как приходящий от моего отца. Несомненно, были также важны конституционные особенности. Я находил способ использовать аспекты моего собственного характера, вместе с вкладами моих родителей, формируя и защищая свою собственную идентичность. Определенные фрагменты опыта были включены в мое понимание самости (self-concept), другие были исключены, создав полярности и стремления, которые способствовали развитию как половой, так и сексуальной ориентации и сопровождающих её желаний.

Понимание гендера

Этот фрагмент самоанализа, часть моего собственного подхода к развитию гендера построенного в рамках относительного контекста. Он несет в себе отпечаток моего собственного, предпочитаемого мною способа мышления, а также отражает качества, которые могут быть найдены в большинстве современных дискуссий о гендере с их акцентом на ранние объектные отношения и активную конструкцию нарратива. Но, как все мы хорошо знаем, существует множество споров о том, как лучше понимать ключевые особенности психодинамической виньетки. Безусловно одним из самых спорных пунктов будет понимание того, почему для меня было так важно отделить мое отождествление с качествами моей матери от матери так таковой и переместить их в мои отношения с отцом.

Обсуждения гендера в наше время, по сравнению с более ранними периодами психоаналитической истории, характеризуются намного большим разнообразием глубинных убеждений. Рассмотрим некоторые из наиболее далеко идущих вопросов, вызывающих горячие споры: является ли это необходимым и желательным для мальчика или девочки закрепление устойчивого чувства гендерной идентичности?  Являются ли традиционные определения мужественности и женственности, все еще пригодными для использования в качестве идеалов? Или в действительности более желательным и здоровым является стремление выйти за рамки своих традиционных гендерных ролей и бороться за недавно появившиеся идеалы андрогинности или бисексуальности?

Центральной проблемой, которую я исследую в этой работе, является тяжелое положение клинициста-психоаналитика в нашем современном мире, в котором проблемы гендера и сексуальности представляют большой интерес, но относительно которых у нас есть огромное разнообразие теорий и убеждений. Я использовал термин постмодернизм в названии в очень общем, немного ироническом смысле, чтобы характеризовать нашу современную культурную и интеллектуальную среду. Разумеется, этот термин очень спорный и имеет различные значения: исторические, эстетические, литературные, политические, и философские. Для моих целей здесь, и для психоанализа в целом, в постмодернизме важно то, что он оказал наибольшее влияние на подрыв любых требований определенности знания или ценностей, своей установкой на антифундаментализм.

Мало того, что знание стало сомнительным, но и что еще более важно вопрос о том, как легитимизировать определенные формы познания и определенное содержание знания, прочно находится на повестке дня: никакого единственно удовлетворительного способа эпистемологической легитимации не стало.… В постмодернистском дискурсе, стало трудно высказать суждение, “Я знаю значение постмодернизма”, не только потому, что постмодернизм является перегруженной темой, но также и потому что “я” тот кто предположительно знает, в постмодернизме является проблематичным местом [Докерти, 1993, р. 4-5].

Наиболее распространенной рекомендацией относительно этой проблемы в аналитической литературе, всегда была “нейтральность” — не вмешиваться и позволить пациенту найти его или её собственный путь. Но эта рекомендация не так полезна как была раньше. Наблюдается повсеместное движение практически во всех школах современной аналитической мысли в направлении понимания психоанализа в интерактивных понятиях, в которых аналитик теперь рассматривается как оказывающий значительное влияние на процессы как сознательные, так и бессознательные, как преднамеренное и непреднамеренное. Учитывая современное разнообразие возможностей, даже выбор аналитиком теории относительно гендера и сексуальной ориентации, как должно замечаться, отражает в некотором роде собственную динамику и личность аналитика. В работе с гендером и сексуальностью, собственные предпочтения и ценности аналитика должны приниматься во внимание и быть тщательно взвешены. В этой работе я рассмотрю некоторые теоретические модели, которые показались мне наиболее важными и интересными, и рассмотрю, каким образом они влияют на мою клиническую работу с этими проблемами и каким образом они применимы к динамическим проблемам в автобиографической виньетке, с которой я начал. Литература в этой области обширна, и я никоим образом не претендую, на всеобъемлющий обзор. Моя цель, скорее состоит в том, чтобы обсудить некоторые главные концептуальные варианты, которые литература делает доступным для клинициста, борющегося с этими проблемами. Чтобы выдвинуть на первый план сложность размышления о гендере и сексуальной ориентации в наше время, мы возьмем Фрейда в качестве модели сравнения.

Фрейд и гендер

Одно из наиболее интересных обсуждений Фрейдом проблемы, связанной с гендерными вопросами, находится в его поздних клинических размышлениях, опубликованных в 1937 году в работе “Конечный и бесконечный анализ». Предвидя огромную важность гендерной проблематики в последующие десятилетия, Фрейд определяет самые тяжелые сопротивления анализу, с которым он столкнулся за эти годы: “в женщине это зависть к пенису — положительное стремление к обладанию мужским половым органом, а в мужчине – это борьба против его пассивного или женского отношения к другому мужчине” (1937, p. 250). Эти две, казалось бы, различных темы, Фрейд предлагает связать, полагая, что: “нечто такое, что является общим для обоих полов, из-за половых различий выражено в разных формах” (p. 250). Что-то, что свойственно всем людям, Фрейд предлагает называть “отвержением женственности”.

Асимметрия в понимании Фрейдом этой проблемы для мужчин и женщин ясно показывает отличную оценку мужественности от женственности в дни Фрейда. И мужчины, и женщины что-то теряют и жаждут того, что потеряно. Фрейд утверждает, что “всё, что относится к противоположному полу, подвергается вытеснению” (p. 251). Но есть решающее различие: Женщины не имеют мужской орган, таким образом, их тоска является фантастической и должна быть отвергнута. Мужчины допускают пассивные чувства vis-à-vis к другим мужчинам, которых они боятся, потому что они связаны с женственностью и кастрацией. У мужчин есть все органы, которые они могли бы хотеть; они просто должны преодолеть детские, иллюзорные страхи. Женщины испытывают недостаток непосредственно в значимом органе, и они должны отказаться от своей невозможной борьбы за него.

Никакой другой момент в аналитической работе [сокрушается Фрейд], не страдает больше от гнетущего чувства того, что все попытки оказываются тщетными, и от ощущения, что каждый раз “проповедуешь ветрам”, чем моменты, когда пытаешься убедить женщину отказаться от своего желания пениса по причине того, что это нереализуемо или когда стремишься убедить мужчину, что пассивное отношение к мужчинам не всегда означает кастрацию и что оно незаменимо во многих отношениях в жизни [p. 252].

Фрейд заканчивает свои пессимистические клинические размышления о прошлом, предположением, что эти проблемы могут представлять собой биологический, “базовый фундамент” (p. 252), и могут оказаться неподдающимися лечению.

Я хочу сосредоточиться на двух главных различиях между размышлением о гендере сегодня и во времена Фрейда. Во-первых, многие современные авторы не разделяют оценку Фрейда, данную им мужественности и женственности. Сейчас мы имеем множество примеров, делающих акцент на желательности и силы женственности, что делает её объектом зависти, а не источником страха. Три из наиболее существенных вкладов в этот вопрос включают: акцент на всемогущей фигуре доэдиповой матери, французских фрейдистов (Шассге-Смиржель, 1983); а так же акцент, сделанный Кэрол Джиллигэн (1982) и ее сотрудниками (Браун и Джиллигэн, 1992), а также авторами из Центра Стоуна (Миллер, 1976) на большей эмоциональной связности и относительных моральных ценностях (relational moral values) становящихся возможными в женском развитии; работа Ирен Фаст над общей ранней бисексуальностью развития и последующей завистью со стороны мужчин к женской способности рожать (1984).

Второе существенное различие между размышлениями о гендере в наше время и размышлениями о гендере во времена Фрейда в том, что для Фрейда, гендер как таковой, был простым и непроблематичным. Хотя Фрейд представил нам сложности психосексуальных конфликтов, кросс-гендерных идентификаций (cross-gender identifications), и так далее, сам гендер был фундаментально основан на анатомии и неизбежном психологическом последствии психосексуального развития. Поскольку сам гендер был расценен как фундаментальный и данный, он даже не определен как предмет в «Языке Психоанализа» (1973) Лапланша и Понталиса. Как выразилась Чодороу, в классической модели “формирование сексуальной ориентации, стремление к материнству или отцовству (desire for parenthood), мужской и женской идентификации с родителем своего пола, является следствием того, что ребенок делает с его или её чувством генитального различия” (Чодороу, 1989, p. 180). Таким образом гендерные проблемы для Фрейда биологически обоснованы, потому что у мужчин есть пенис, который будет всегда испытываться как уязвимый для кастрации, а женщины никогда не будут иметь пенис и будут всегда хотеть его. Рассматривая бейсбольную виньетку исходя из этой модели, можно сказать, что все мальчики боятся походить на свою мать в любом важном предприятии, потому что это пробудит беспокойство, вызванное половым различием и страх кастрации.

В наше время существует множество поразительно различающихся мнений о том, как развивается гендер и что он из себя представляет. Я хотел бы кратко исследовать некоторые особенности богатого множества подходов к пониманию гендера, сгруппировав их согласно концептуальным стратегиям.

Современные модели

Аналогом классического биологизма Фрейда был классический культурализм Клары Томпсон (1942) и других авторов интерперсоналистов (interpersonal authors). Здесь гендер является преимущественно культурным продуктом, роли определяются назначением социальных смыслов к биологическим различиям. Таким образом, для Томпсон, желание женщины обладать пенисом “это способ таким символическим образом добиться некой формы равенства с мужчинами” (1942, p. 208). В образе действия предвосхищающем эмпирические работы Гиллигэна, Томпсон замечает, что самой проблематичной фазой для девочек будет не эдипальный период, связанный с восприятием анатомических различий, а подростковый возраст, связанный с восприятием различий в социальной власти и ограничениях. Гендерные особенности отражают культурные условия. В этой модели мое приписывание бейсбольного урока моему отцу питалось сексистским притеснением женщин в нашем обществе и моей семье, в частности. Таким образом, Томпсон предполагает, что экономические различия и использование обольстительности как товара, “предполагаемый женский нарциссизм и большая потребность быть любимой могут быть полностью результатом экономической необходимости” (p. 214).

Совсем другой, но популярный подход к гендеру появился в последние годы. Он основывается на том, что можно было бы считать необиологической моделью: Фрейд был прав в том, что анатомия – это судьба, но он просто неправильно видел путь, которым анатомия “предопределяет” нас.

Шассге-Смиржель (1988) и другие французские фрейдисты к примеру, утверждают, что фаллоцентризм и фаллический монизм Фрейда и Лакана не были просто ошибочными, но являлись обоснованными защитами против более глубокой универсальной правды — страха и отрицания доэдиповой матери и ее клоачного, пожирающего влагалища. В этом представлении, не пенис является центральным и основным, но влагалище. Пенисы ценны, потому что они позволяют нам сбежать из додиффиренциированной угрозы доэдиповой матери. Мальчики считают себя счастливчиками, поскольку имеют их и испытывают страх их потери; девочки получают их через половой акт и через фантазийную кражу у отца.

Но в игру чтения судьбы по анатомии можно играть многими различными способами. В то время как Лакан ориентирует все важное, включая язык и культуру, вокруг отцовского фаллоса, Кристева (1981) в стиле, очень напоминающем Лёвальда (1976), отделяет отцовскую, символическую функцию языка от его семиотического измерения, которое она получает из предсимволических, “инстинктивных” отношений младенца с телом матери. И как вариант, рассмотрите образную точку зрения Иригэрея на превосходство женских половых органов (1977):

[Мужчине] нужен инструмент, чтобы трогать самого себя: его рука, гениталии женщины, язык. И эта стимуляция требуют минимума деятельности. Но женщина трогает себя и в пределах себя непосредственно без посредничества, и прежде чем любые различия между активностью и пассивностью будут возможны. Женщина “трогает себя” постоянно никто не может запретить ей делать это, поскольку ее половой признак состоит из двух губ, которые всё время соприкасаются. Таким образом она сама в себе всегда двое, но не разделяемых на одно, кто стимулирует друг друга [p. 345].

Майер предложил еще одно, биологически основанное представление о гендере, которое я считаю очень интересным и в чем-то напоминающим теорию Эриксона, но с современными поворотами. Майер (1985) предполагает, что “первичная женственность” для девочки влечет за собой развитие определенных ментальных репрезентаций генитальной женственности.

Молодая девушка предполагает, что у всех есть вульва как у неё, с возможностью открытия и возможностью внутреннего пространства. Среди последствий такого предположения у определенных девочек может быть развитие фантазии кастрации, в которой мужчины представляют пугающую возможность, что такое открытие женского могло быть подвергнуто опасности, потеряно или закрыто, как это открылось в образе мужчины [p. 345].

Конечно, мужской опыт может также биологизироваться различными способами, и часто дискредитируемый подход Фрейда не исчерпывает всех возможностей. В моем собственном клиническом опыте, например, я редко находил доказательства страхов перед кастрацией, как таковой. Мне кажется, что различие между вялостью и эрекцией намного более важно для многих мужчин, чем различие между наличием и отсутствием пениса. Я подозреваю, что измерение психологического опыта мужественности для многих мужчин опирается на опыт физического члена в его различных состояниях — чувстве эпизодической, экспансивной силы, всегда с тенью ощущения уязвимости и быстротечности. Я также подозреваю, что эти анатомические свойства связанны с амбивалентной властью многих женщин испытывающих по отношению к мужчинам глубоко конфликтную силу как создания, так и выкачивания потенции у мужчин.

Тот факт, что столько различных судеб было, в последние годы, выведено из анатомии, говорит о том, что природа может быть прочитана множеством различных способов. Я ненадолго вернусь к этому вопросу, но сначала мы должны закончить наш обзор, отметив еще две важных стратегии в осмыслении гендера.

Подход, который я назвал бы эссенциалистской моделью развития, был развит такими авторами как Гиллигэн (1982), Миллер (1976), и Джордан (1992). Здесь происхождение гендерных различий исследуется меньше, чем фундаментальные различия ощущений, которые чувствуются по отношению к ним. Таким образом инновационную работу Гиллигэн спасло то, что она утверждает исключительно женский набор ценностей, не рассматривая его как недостаточно развитое, здоровое, то есть мужское, сознание. И Миллер и Джордан предполагают, что женщины, из-за факторов характера и развития, более приспособлены и связаны с другими людьми. “Женщины, как правило, демонстрируют более эмоциональный/физический резонанс с эмоциональным возбуждением окружающих, чем это делают мужчины” (Джордан, 1992, p. 63). С другой стороны, с этой точки зрения мы могли бы задаться вопросом, существует ли что-нибудь связанное с физической активностью в бейсболе и вызове со стороны граундов, которые были выражены в особенностях характера мальчика и, следовательно, связались некоторым образом с мужественностью.

Тесно связанная, но также и очень отличающаяся стратегия следует из того, что можно было бы назвать конструктивистской моделью развития. Здесь, гендерные различия рассматриваются точечно, не как сущностные, но как артефакты социальных структур, в особенности неравнозначного участия мужского и женского проявления заботы о детях. Таким образом Чодороу предполагает, что “гендерные различия не являются абсолютными, абстрактными или несводимыми; они не вовлечены в сущность гендера. Гендерные различия и опыт различия, как различия среди женщин, социально и психологически обусловлены” (1980, p. 421).

Чодороу, опираясь в значительной степени на Столлера, утверждает, что во многих отношениях, доминирование воспитателей женского пола сделало вещи легче для девочек, потому что они не должны отождествляться как мальчики с их первичной женской идентификацией с матерью в развитии гендерной идентичности. С этой точки зрения существенная особенность бейсбольной виньетки вращается вокруг пути, на котором мальчик должен был бы бояться походить на свою мать, в силу требования развития, чтобы отделиться от ранних доэдиповых слияний. Все же Чодороу подчеркивает свою веру в то, что эти различия являются артефактами культурных неравенств, а не сущностные мужские/женские различия.

Точно так же Бенджамин (1988) утверждает, что эссенциалисты такие как Джордан просто полностью изменили ценности в культурно созданной гендерной поляризации, поднимая женственность и подавляя мужественность. Бенджамин, так же как Харрис (1991) и Даймен (1991) утверждают необходимость создания постоянного колебания напряженности между традиционно мужскими и женскими идентификациями и темами, между утверждением (что более легче для мальчиков в нашем обществе, с его воспитателями женщинами) и связью (что более легче для девочек): “Я не утверждаю, что гендер может или должен быть устранен, однако наряду с утверждением гендерной идентичности, люди в идеале должны объединить и выразить и мужские и женские аспекты своей самости (как это культурно определено)” (Бенджамин, 1988, p. 113).

Одной из большинства постоянных особенностей теоретизирований о гендере, является бесконечная диалектика между биологически-эссенциалистскими подходами и конструктивистскими подходами. Ранее рассмотрено видение гендера как чего-то природного или естественного. Конструктивистские подходы, часто связываемые с постмодернизмом, утверждают, что гендер не может быть увиден в природе, потому что природа, как таковая, является просто социально сконструированной категорией (см. Ганьон, 1991, p. 274). По моему мнению, эта диалектика была очень стимулирующей. Две стороны отталкивались друг от друга взаимно обогащаясь. Каждая из сторон по отдельности кажется очень проблематичной. При обсуждении подхода, основанного на биологии мы отметили, что сам факт того, что биология может быть рассмотрена столь различными способами, предполагает, что, размышляя в этом направлении мы не столько читаем предначертанную судьбу, сколько создаем её в воображении.

С другой стороны, рассматривать гендер как чисто сконструированный, как отщеплённый от каких-либо природных предпосылок, как “свободно плавающую искусственность” (Батлер, 1990, p. 6), кажется, оставить его плавающим в воздухе. Можно, конечно, поднять вопросы о нашем навязывании бинарной гендерной системы, но, чтобы быть полностью последовательным, нельзя утверждать, что какая-либо другая гендерная система или её полное отсутствие будет более естественной. Если гендер является конструкцией, то мы с большим трудом найдем основания для предпочтения полигендерной, моногендерной или безгендерной системы. К примеру, Джудит Батлер (1990), в своем остром, тщательно аргументированном стиле, принимая во внимание ограниченность выбора своей радикально-конструктивистской позиции приходит к тому что: “Если сексуальность культурно сконструирована в пределах существующих соотношений сил, то постулирование нормативной сексуальности, которая существует ‘прежде’, ‘снаружи’, или ‘вне’ власти, является культурно невозможной и политически невыполнимой мечтой” (1990, p. 30). Фуко, на которого во многом опирается Батлер, предполагает, что наибольшая подрывная свобода находится в желательности запрещенной сексуальности – делать то, что было объявлено плохим и незаконным. Батлер (1990, p. 93-106) демонстрирует, что надежде Фуко на нерегулируемые, свободные, мультиплицитные формы сексуальности противоречат его собственному радикальному анализу общественных порядков и регуляции самих категорий сексуальности и телесного опыта. Он не замечает “странную особенность закона создавать только те протесты, которые могут быть гарантированы за пределами преданности, побеждают себя и тех субъектов, которые крайне подвластны, не имеют выбора, кроме как подтвердить право своего существования (p. 106). Таким образом Батлер приходит к выводу, хорошо известному клиницистам, что отрицательные идентичности столь же порабощают, как и положительные.

Батлер находит большую свободу и субверсивность (subversiveness) и в гендере, и в сексуальности, но не в каких-то особых формах сексуальности, а в отношении, с которым они принимают эти формы, устанавливая идеал текучести, дестабилизируя разнообразие, сложность и пародийную иронию. В то же время, убедительная политическая позиция, признание ценностей присущих этому деконструктивному идеалу, не всегда могут служить хорошую службу растерявшемуся клиницисту. Текучесть – своего рода негативная самоидентичность. Одна форма может не подходить всем, когда дело доходит до пациентов, которые изо всех сил пытаются установить работоспособные, последовательные организации их собственного опыта, включая их гендер и сексуальную ориентацию.

Я считаю, что наиболее полезно понимать гендер и сексуальность тем способом, которым Хомский понимает язык. Язык биологически предопределен или культурно сконструирован? Все люди в разных культурах создают язык, таким образом, язык биологически задан. Впрочем, содержание любой конкретной человеческой речи полностью определяется социальным контекстом. Биологической является способность создать язык, но язык, который создается, является культурно сконструированным. Аналогичным способом, пока технология не изменит нас некоторым непредвиденным образом, быть человеком обязательно предполагает наличие тела и принадлежность к виду, который воспроизводит себя через генерацию сперматозоидов и яйцеклеток, производя потомство, остающиеся зависимым на протяжении многих лет, и так далее. Наши тела и наша репродуктивная природа служат могущественными ограничителями тому, что могла бы сделать из нас культура, все же они не могут говорить с нами на прямую без посредничества культуры. Таким образом, гендер и сексуальность не являются полностью сконструированными, но во всех человеческих культурах обязательно конструируются идеи тела, гендера и сексуальности. Следуя этой линии, Бенджамин призывает феминисток “не игнорировать важность тела в формировании наших ментальных репрезентаций” (1988, p. 127), и признать ценность постоянной переделки телесных метафор как источников самоорганизации.

Но есть ли обязательные общие элементы? Есть ли универсальная грамматика гендера и сексуальности? Это вопрос, на который нет и не может быть окончательного ответа; все же крайне важно, чтобы мы продолжали его задавать. Любой ответ всегда будет временным — любая часть биологизирования всегда в конечном итоге будет деконструирована, чтобы выразить ту культуру, в которой она создавалась. Любая конструктивистская часть должна быть возвращена к телу и человеческой биологии, чтобы быть обоснованной и эмоционально релевантной.

В своем заключительном обсуждении символизма Лёвальд (1988) утверждает, что символ и символизируемое, взаимно обогащают и взаимно преобразовывают друг друга. Змея не может быть сведена лишь к простому обозначению пениса. Однажды при символизации змея была преобразована пенисом, а пенис был преобразован змеёй. Ни змея, ни пенис никогда не будут тем, чем были раньше. Оба стали сконструированными. Точно так же когда дело доходит до гендера и сексуальности, конструирующее и конструируемое как ограничивают, так и преобразовывают друг друга. Мы строим наши собственные гендерные и сексуальные идентичности, но все же то, что было сконструировано, не может стать нашей судьбой, если оно не делает возможным выражение и развитие того, что мы переживаем как наше тело и нашу природу. Биологические и конструктивистские модели гендера не столько требуют выбора, сколько создают полезное напряжение, которое постоянно генерирует новые формы организации опыта, своего рода потенциальное пространство, которое особенно хорошо подходит для аналитического процесса, с его непрерывной переделкой прошлого и настоящего, фантазии и действительности, внутреннего и внешнего, чтобы произвести новые значения.

Клинические виньетки

Посмотрим на женщину, мечтавшую иметь пенис, где-то между серединой и завершением её анализа. Она была художницей, которая, в начале лечения чувствовала себя заблокированной с точки зрения её способности полностью использовать собственные творческие возможности.

Это сновидение возникло в течении длительного периода, в который сновидица переживала прорыв в своем творчестве и в котором она чувствовала себя особенно веселой и могущественной.

Сон

Я со своими родителями в городе, который я не узнаю. Мы идем в мою студию, которая очень красивая и находится на Главной улице (Main Street). Затем позднее мы в Вашем офисе, который находится на меньшей улице. У меня с Вами был сеанс, а теперь Вы находитесь во дворе, поливая цветы из шланга. Я чувствую, что одета слишком тепло не по погоде и хочу оставить часть своей одежды на хранение в Вашем офисе. У Вас есть большое бюро, и в одном из его ящиков есть место где я могу оставить мой свитер. Моя мама сказала мне, чтобы я быстро сложила его и положила в ящик прежде чем Вы заметите, то что я сделала. Мне показалось это слишком подлым, и я чувствовала, что должна была спросить Вас можно ли это сделать. Я думаю, что я сделала это и для Вас это было нормально.

Позже я снова оказалась в своей студии, лежа на спине так, как я лежу на Вашем диване, но без одежды. У меня был огромный пенис и это замечательное чувство. Он большой и очень толстый, намного больше, чем любой настоящий пенис и это просто потрясающее чувство, что он у меня есть. Довольно грандиозный, да? Я не могу действительно вспомнить, как заканчивается сон. Есть только смутное ощущение, что мой отец находится в коме. Я должна буду отказаться от пениса, и когда я это сделаю он умрет.

У сновидицы наблюдались дистанцированные отношения с отцом, который всегда отвергал её предпочитая трех её братьев. Ее мать была стереотипной женщиной 1940-х и 1950-х, рано оставившей свою работу воспитателя вступив в брак и развивавшей образ псевдоглупой женщины, смотрящей на мужа как на божество.

Несколькими годами ранее, в начале анализа, у нее был сон, в котором она оказалась хозяйкой большого дома. В нем был подвал, в который она никогда не спускалась, и в этом подвале были змеи, о которых заботился мальчик. Одна из змей была уродлива, а другая довольно красива. Они жили вместе с мальчиком в тесных отделениях в подвале. Она чувствовала себя ужасно, от того что они жили в таких неудобных условиях, но мальчик уверил её, что у них было всё, в чем они нуждались.

Один из моих первых ответов на этот сон, после того, как она наполнила его своими ассоциациями был вопрос, почему ей пришлось отказаться от пениса? Она нервно рассмеялась и не знала, как ответить. Она сказала, что это хороший вопрос; когда она думала о нем, она не была уверена в том, что ей непременно нужно было отказаться от него, во сне или в том, что она помнила о нем после пробуждения.

Этот сон изобилует деталями и его удалось значительно переработать через ассоциации. Мне хотелось бы прокомментировать несколько важных деталей.

Сон поразил нас обоих как отражение появившихся чувств потенции и жизненных сил, которые ранее были диссоциированны или, возможно, отсутствовали. Потенция, которая видится как организующая мужскую идентификацию, как стихийное ощущение власти не может быть полностью контейнирована, не может быть вполне помыслена в случаи женщины сновидицы. Для этой сновидицы её чувство деградации, повреждения и ограничения в рамках семьи, было очень сильно сосредоточенно на том, что она существо женского пола. Имеющие пенис мужчины, казалось, имели надежду на более мощный, жизненный, экспрессивный опыт самости.

Сон вращается вокруг комплекса межличностных и интропсихических отношений сновидицы во взаимоотношениях с её отцом; фантазии в отношении её аналитика мужчины; и различных версий отношений сновидицы с другими. Существует предположение связи между фаллическим символом власти сновидицы и диссоциированной, бездействующей идентификацией с её отцом. Чувствовать сильную связь с ним было слишком опасным в её бодрствующей жизни. Её предыдущий сон про змей мог бы считаться предшественником данного сна. Ранее фаллическая идентификация была совершено диссоциированной и отделенной; теперь фаллическая сила стала частью её, по крайней мере временно.

Сновидица использует свои представления о мужественности аналитика как своего рода ресурс для создания различных осознаний себя. Она участвует в любопытном обмене с аналитиком. Она кладёт что-то в его ящик и завершается с мощным пенисом. Её мать советует ей поступить подло, что является разновидностью анального садизма, и что, по мнению Шассге-Смиржель (1988) является необходимым компонентом развития женской сексуальности. Однако, очень важно, что сновидица решает быть откровенной с аналитиком, который держится за шланг, и по-видимому заливает водой свой сад. (Следует отметить, что на ранних стадиях анализа, я воспринимался не как альтернативная версия патологического отца, а скорее, как возможность отдохнуть от него, что порождало её страх, что это окажет потенциально пагубное влияние на анализ, который я проводил).

Как это часто бывает в случае сновидений, я рассматривал наш разговор о сновидении в качестве вводящего в содержание сновидения, и как, возможный локус наибольшей терапевтической тяги. Она была очень удивлена моим недоумением относительно того, почему она должна была отказаться от пениса, который ей предложен, и который я мог воспринять как могущественный, даже более могущественный чем мой собственный (пенис был намного толще чем мой шланг, а её студия грандиознее, чем мой офис). Для неё много значил тот факт, что я могу радоваться такому её состоянию.

Участие аналитика в осмыслении и разговоре о гендере, как и в случае с другими аналитическими ситуациями, оказывает решающее влияние на процесс. Я бы выделил три компонента этого влияния.

Во-первых, аналитик, вероятно всегда имеет некоторые программные установки, когда дело доходит до вопросов гендера. Рассматривая этот сон, к примеру, нельзя обойти вниманием вопрос об анатомических различиях между полами. Французские фрейдисты неоднократно подчёркивали, что ликвидация гендерных различий лежит в основе всех форм перверсий, и что путаница в этом вопросе порождает психоз. Вы сходите с ума, если не можете ясно осознать кто обладает пенисом, а кто нет. Как отмечает Шассге-Смиржель: «человек, который не уважает закон дифференциации, бросает вызов Богу, стараясь создать новые сочетания новых форм и новых видов» (цит. по. Голднер, 1991. р. 257). Рассмотрение этого сна из подобных рамок, может привести к разного рода ответам, с моей стороны, которые имеют свойство придавать больший вес творческой и целительной силе образной идентификации. Это зависит от позиции, которую вы занимаете. На мой взгляд, толкование этого сна, опирающееся на традиционные представления о зависти к пенису, нарциссическому отрицанию различий между полами и так далее, могло бы привести к весьма печальным последствиям.

Эта сновидица, расценивающая свой сон как грандиозный, проверяла меня, я думаю, чтобы увидеть, соглашусь ли я с тем, что у неё не должно быть дел, выражающих стремление к собственному пенису. Чего будет не хватать более традиционному подходу, так это понимания того, что пенис не всегда отражает грандиозность, от которой необходимо отказаться, но может отражать стремление к самоисцелению и цельности в метафорах, которые являются чрезвычайно мощными для некоторых женщин, проходящих психоанализ, возможно особенно для тех, которые работают с аналитиками мужчинами.

Второй компонент участия аналитика, часто не так четко отделимый от программных установок, касается бессознательных и предсознательных предубеждений, предпочтений и неявных суждений аналитика. Моя реакция на этот сон, например, может восприниматься как общая тенденция отказа принимать ограничения. Является ли эта всемогущая, утопическая тоска контрфобическим отрицанием? Или это адаптивный признак (как игра граундов)? Вероятно, и тем, и тем. Этот вопрос не является объективным поскольку его понимание зависит от того на какой позиции мы находимся. Следовало бы так же отметить что я мог бы совершено по-разному интерпретировать один и тот же сон, если бы он снился разным пациентам. Работа Сьюзен Коутс (Коутс, Фридман и Вольф, 1991) с гендерно нарушенными детьми является сильнейшим негативным свидетельством того, как гендерная путаница в нашем обществе может повлиять на детей. Вполне возможно мой ответ на этот сон основывался на имплицитном ощущении, что он исходит из стабильной гендерной идентичности, которую сновидица пыталась протянуть сквозь сон; пациент, который испытал недостаток в такой стабильной гендерной идентичности и страдал от этого может породить различного рода реакции. Мастера Дзэн Сузуки однажды спросили, являются ли шизофреники более близкими к просветлению, поскольку у них уже не хватает стабильного эго, которое медитирующие стараются превзойти. “Вы должны иметь эго прежде чем сможете отказаться от него”, был его ответ (из личного сообщения Дэвида Шехтера). То же самое можно сказать и о расширении за пределы гендерной идентичности (см. Goldner, 1991).

Третьим компонентом участия аналитика является его или её чувство аналитического процесса, его тона, атмосферы, претензий, высказанных относительно различных полномочий аналитика, личной эстетике, того, что Шафер (1992) назвал психоаналитическим “видением реальности”. И сон, и наше обсуждение его могли бы быть расценены как формат пьесы, в лёвальдианском или винникотовском смысле, столь же примеряющей различные виды организации самости и использующей её восприятие аналитика мужчины как материала для самосоздания. Сон, казалось, заявил, а также объединил важные изменения, которые имели место внутри психики, с точки зрения протяжения и перемены самоорганизации, и интерперсональности, в открытии новых версий самости, которые могли бы работать в отношениях между ней и другими, в данном случае, в особенности с мужчиной.

Комплементарные ситуации, как отмечает Фрейд, являются борьбой пациентов мужского пола с конфликтами относительно пассивности. Взять что-то от другого мужчины, в понимании Фрейда, приравнивается к пассивному гомоэротичному желанию женственности, кастрации, и, следовательно, вызывает глубокий страх. То, что мы видим с нашей современной точки зрения (и что было недоступно для Фрейда), это то, что много мужчин, возможно все мужчины так или иначе, долго были свободными от трудностей социально сконструированной мужской гендерной идентичности.

Художник начал второй анализ после семи лет весьма неприятного первого анализа, который зашел в тупик. Он вырос в семье, в которой гендерные линии были четко очерчены. Его отец был чрезвычайно эгоцентричным художником очень талантливым и с большими амбициями. Он считал свою работу революционной и из ряда вон выходящей, и культивировал изоляцию, которая защищала его от любой обратной связи или другого вида взаимодействия с внешним миром. Его жена становилась все более и более озлобленной и родители, в конечном счете развелись, когда моему пациенту было 10 лет. Его единственная родная сестра, была сильно привязана к матери; он, частично из-за озлобленности его матери ко всем мужчинам, стал близко привязан к своему отцу. Но его отец казалось практически ничего не знал о его существовании, и его связь с ним состояла главным образом из фантазийного союза, основанного на том, что они оба были страдающими непризнанными гениями.

Сын стал многообещающим художником по его собственному мнению, намного более успешным в реальном мире, чем его отец, но все же с талантом к подрыванию себя в решающий момент. Существовало нечто пугающие в реальном успехе. Были и другие способы, которыми он культивировал пассивность. Несмотря на то, что он был сам чрезвычайно ярким и неординарным он опирался на мнение других относительно того, что ему делать, какие фильмы смотреть, как провести свое время. Любая идея, поступающая от другого, казалась намного более ценной, чем та, которую он мог сгенерировать сам. Самые ценные вещи в его жизни, он мог почувствовать, как привнесенные кем-то или чем-то в его жизнь. В сексуальных контактах он отмечал иногда чувства, что в ряде моментов он сомневался кто имеет пенс женщина или он. Было что-то интригующее и захватывающее в идее, что женщина обладает пенисом и проникает в него, и ему нравилось думать о том, что проникновение пенисом может быть приятным (Возможно, здесь присутствует имплицитная зависть к вагине, я не знаю).

Не удивительно, что перенос в обоих случаях анализа был организован в основном вокруг интенсивной амбивалентной тоски и страха получения чего-то от аналитика, в обоих случаях, мужчины. Он рассматривал аналитика как обладающего драгоценным аналитическим знанием, но отказывающем ему в этом. Его первый аналитик был классическим и довольно лаконичным, и пациент чувствовал, что аналитик сознательно и по-садистски утаивал свое бесценное знание от него. Он разыскал меня после прочтения некоторых вещей, которые я написал, отчасти потому что он чувствовал, что я буду более интерактивным. По началу он был очень рад моему более приемлемому стилю, но вскоре началась та же самая динамика нахождения нового материала, как это обычно бывает, и он стал впечатлен контрастом между тем, каким проницательным я казался в своих работах и каким банальным и скучным я оказался в своих ответах ему. Снова хороший материал, действительно ценный материал был изъят.

Слушание о более ранних анализах всегда дает нынешнему аналитику замечательное преимущество. Кажется, было две основных проблемы, способствующие более раннему безвыходному положению. Во-первых, идея пациента о пассивности и женственности была расценена как регрессивное отступление от его тревог (и в конечном счете страха кастрации) по поводу его собственной мужественности. Аналитик, согласно отчету пациента, сделал интерпретации о его желании быть маленькой девочкой, как будто это было ребяческим, в конечном счете трусливым отказом от мужественности. Что не было рассмотрено, как обоснованный, разрушенный образ мужественности, который этот человек унаследовал от своего отца, и в какой степени его идентификация с отцом обрекли его жить в героическом одиночестве. Вместо регрессивного отступления, стремления к проникновению в него идей, как пениса, блестящие интерпретации, казалось должны отражать отчаянную надежду получить что-то от отца, а также бегство от маскулинности, которая заставляет быть мужчиной.

Вторая проблема касалась того в какой степени центральная динамика постоянно проникала в пространство переноса контрпереноса. Пациент заранее наделил аналитика превосходящим знанием; затем все заключалось в том, чтобы заставить его предоставить это знание или выразить драматический протест по поводу его утаивания. Пациент всё время знал, что претензии аналитика на большие знания, как и претензии его отца на гениальность, покоились на зыбкой основе. Он испытывал большое, тайное удовольствие, из демонстрации неэффективности усилий аналитика. Однако, он испытывал также и глубоко озлобленное мучение из-за неспособности аналитика помочь ему.

Одним из важных различий между практикой анализа во время Фрейда и нашим временем является различие в отношениях людей к авторитету. В времена Фрейда было возможным убедить этого пациента, как выразился Фрейд, что принять авторитарную позицию не означает быть кастрированным. В наши дни любой аналитик, который утверждает верность его или её интерпретации только потому что он является аналитиком, напрашивается на неприятность. Мы все пришли к недоверию власти вполне справедливо, на основе опыта с политиками, религиозными лидерами, журналистами, врачами, адвокатами. Почему нужно доверять психоаналитику? Любое реальное доверие, которое пациент предоставляет аналитику, должно быть заработано, но не предположено. Поэтому в ситуации подобной этой, для пациента принятие интерпретации аналитика о своём пассивном желании, является авторитарным само по себе и обязательно переживается как, своего рода, сексуальное подчинение. Притязания аналитика граничат с безумием, как и у его отца; пациент очень хочет заполучить их и стремится к ним, но также и знает, что не может сделать этого, глубоко не предав себя.

В первые месяцы нашей совместной работы, этот пациент испытывал многочисленные затруднения, вспоминая что-либо, из того, что я сказал, но один особый вопрос действительно ошеломил его. Он пересказывал свою историю предыдущего анализа и свои собственные сомнения относительно его восприимчивости к анализу. Он жаловался, что для своего изменения он должен будет отказаться от ощущения собственной уникальности и он не был уверен, что будет когда-либо к этому готов. Я спросил, откуда он взял идею о том, что основной фактор конструктивного изменения связан с отказом от чего-то очень ценного для него. Я думаю, что это было весьма поразительно для него, поскольку он определил наши отношения в понятиях весьма отличных от первичной интеграции в переносе с первым аналитиком, который он переживал как интенсивный конфликт и как требования подчинения. Первый аналитик, казалось, говорил что-то вроде: “Ваши проблемы с самоутверждением связаны с сохранением вашей роли особой маленькой девочки для вашего особого отца. Выбросите все это; откажитесь от всего этого”. Однако пациент воспринял это предписание как неявное утверждение: “Мой пенис/полномочия больше и лучше, чем у твоего отца. Я хочу видеть тебя своей маленькой девочкой. Чтобы быть со мной, тебе придется расстаться с ним”.

Спустя месяцы я пришел к осознанию особенностей контрпереноса, который был и иногда осуществлялся, он мог принудить меня предъявлять подобные претензии: зависть к его отношениям с отцом, от которого он, по крайней мере, полагал, что получил больше, чем, я чувствовал, что получил от своего (вспомните моё придуманное воспоминание о бейсболе); соблазнительные намеки, что он мог быть самым лояльным и полезным моим последователем, если только я мог бы убедить его, что у меня есть правильный материал; интеллектуальная крутизна и конкурентоспособность в нем давали понять что, если бы я не был человеком способным заставить его желать быть моей маленькой девочкой, что он наверняка заставит меня стать его; восхищаясь его интеллектуальным мастерством и обширными знаниями о вещах, в которых я был заинтересован, делали пассивную отдачу ему как заманчивой так и опасной и так далее.

Таким образом, для современного аналитика мужчины, в работе с пациентами мужчинами, а также женщинами, решающей сферой работы с вопросами гендера является комплекс сложных межличностных и аналитических отношений. Этому человеку нужно было понять, что, то что создало тупиковую ситуацию в его первом анализе, было его ужасом перед капитуляцией, которую он также глубоко жаждал. Наша совместная задача состояла в том, чтобы найти способ взаимодействовать друг с другом посредством которого мы могли как давать, так и получать, поочередно проявляя силу и оживляясь от силы другого, таким образом, чтобы уменьшилась угроза себе и унижения.

Мы отметили ранее предположение Фрейда, что желания и страхи, касающиеся противоположенного пола, могут быть не разрешимы. Рой Шафер (1992) проницательно писал об эволюционном редукционизме Фрейда, согласно которому основные особенности психической жизни, такие как репродуктивно определенные гендерные идентичности, являются биологически санкционированными и неизменными. Но если клинические наблюдения Фрейда пересмотреть в более современных рамках, они могли бы быть поняты по-другому. Зависть к пенису у женщин и пассивные желания и страхи мужчин могут теперь быть расценены как второстепенные относительно первичного разделения опыта в социально сконструированных дихотомичных гендерных категориях. В этом плане такие желания и страхи не являются иллюзиями, требующими отвержения, но являются мучительным выражением нереализованных потенциалов для женщин, которые будут в состоянии исследовать их силу и использовать их в контакте с другими, без страха их разрушить, и для мужчин, быть в состоянии приостановить неустанное давление стремления самостоятельности и контроля, дав им возможность проявить заботу о других. В этом свете эти движущие силы являются непокорными, потому что они представляют собой фундаментальные особенности более полного опыта бытия человека в культуре, которая, до недавнего времени, предусматривала только две одинаково усеченных деформации более полного человеческого опыта. Только наивный утопизм мог надеяться, что каждый способен на всё и работа Ирен Фаст (1984), посвященная гендеру показывает, что отказ от инфантильного бисексуального всемогущества – ключевое право развития перехода. Один из важнейших вопросов нашего времени, на данный момент не разрешимый – насколько потеря противоположного гендерного развития является неизбежным, универсальным, и трагическим следствием развития самости и становления кем-то, а сколько таких потерь являются артефактами традиционных сверхполяризации гендерных ролей. Но являющееся неизбежным или поддающимся улучшению, зависть к пенису у женщин и пассивное желание у мужчин могут теперь быть расценены, как раздвоенные существа Аристофана, описанные в диалоге Платона, которые продолжают искать свою вторую половинку как выражение потерянной и очень драгоценной версии самости.

Сексуальная ориентация

Вопросы, которые мы изучали относительно гендера, имеют последствия и для сексуальной ориентации.

Одной из идей Фрейда, которой американское психоаналитическое сообщество не уделило практически никакого внимания, было его отношение к сексуальной ориентации. Фрейд расценил сексуальную ориентацию как в основном конституционную; во многих случаях гомосексуализм не был приобретён защитным или психодинамическим образом, и Фрейд думал, что смена сексуальной ориентации не является правильной целью аналитического лечения. Поскольку психоанализ был принят американским обществом с его явными гомофобнными течениями, были созданы различные виды биологического детерминизма. В 1950-х и 1960-х положение, которое доминировало в американской психоаналитической литературе, было таковым, что все конституционно гетеросексуальны, и что гомосексуализм – это патологическое, защитное, фобическое отступление от страха кастрации. В этом директивно-внушающем подходе аналитикам клиницистам было настоятельно рекомендовано настаивать на том, чтобы гомосексуальные пациенты отказались от своей сексуальной ориентации и активно направили процесс преобразования на то, что аналитик считал “хорошим”, то есть, гетеросексуальную жизнь. Это отражение страсти и страха тех, кто сформировал эту позицию кажется, осталось незамеченным. Как далеко это увело нас от собственных взглядов Фрейда на сексуальную ориентацию и центральный аналитический идеал не директивности?

Краткое рассмотрение подхода, рекомендуемого Лайонелом Овеси (1969), является репрезентативным, и особенно бросается в глаза из-за существенных вкладов Овеси в другие области аналитической литературы. Овеси настаивает, что гомосексуальная активность, должна интерпретироваться как первичное проявление сопротивления и препятствующая прогрессу лечения. Когда пациент действительно устанавливает отношения с женщиной, если ни он, ни женщина не начинают сексуальное поведение, врач должен предложить его. С пациентами, которые испытывают трудности в ответе на это устойчивое и постоянное давление, “терапевт должен воспользоваться волшебным всемогуществом, которым он бессознательно наделяется в переносе, и который гарантирует окончательный успех. …” терапевтической целью не может быть просто полноценная активность с женщинами, поскольку, Овеси утверждает, что искушения для отступления будут слишком большими. Конечной целью должен быть “успешный брак”, хотя критерии успеха в этом контексте не разработаны.

За прошедшие десять лет или более, директивно-внушающий подход к сексуальной ориентации был дискредитирован во многих частях аналитического мира, и многим из нас это представляется темным эпизодом в американском психоанализе. Этот подход лечения подверг многих пациентов весьма болезненным переживаниям и способствовал существенному вмешательству в их стремления к их собственным личным смыслам и удовлетворениям. Но что пришло на смену директивно-внушающему подходу? Что должно прийти ему на смену?

Множество концептуальных подходов к гендеру, которые были рассмотрены выше, являются зеркальным отражением аналогичных моделей понимания сексуальной ориентации. Фрейд расценивал сексуальность как самое “естественное” явление из тех что мы можем представить, а авторы директивно-внушающего подхода расценили гетеросексуальность, как “естественную”, а гомосексуализм как фобическую девиацию. В отличии от них, многие современные авторы стали рассматривать сексуальную ориентацию, также как гендер, как сложную конструкцию, а не как простое расширение наших анатомически заданных репродуктивных потенциалов. Шавер комментирует это следующим образом “из-за того, что его [Фрейда] поглощенность репродуктивными органами в следствии его приверженности эволюционной модели, системе ценностей и патриархальному уклону. … была намного больше чем следовало бы, анатомия стала судьбой Фрейда” (1992, р. 74-75). Как только сексуальность отделится от конкретной репродуктивной функции, патологизирование гомосексуализма станет невозможным. С другой стороны, гетеросексуальность больше не может расцениваться как естественный расцвет человеческой биологии, но как что-то, что также должно быть исследовано и объяснено. Как выразилась Чодороу “биология не может объяснить содержание или культурные фантазии, или частный эротизм. Нам нужна история, чтобы учитывать развитие конкретного человека с его конкретной гетеросексуальностью, и очень сложно понять, где провести границу между необходимостью учитывать чье-либо сексуальное развитие или выбор объекта” (Чодороу, 1992, p. 273).

Как и в случае с гендером, также появились необиологические подходы к сексуальной ориентации. Ричард Исай (1990) утверждал, что сексуальная ориентация является принципиально конституциональной и не подлежит изменению, а некоторые радикальные феминистки утверждают, что все женщины были бы естественно лесбиянками если бы не было обязательной гетеросексуальности.

Но, как и в случае с гендером, претензии на “чисто естественное” в отношении сексуальной ориентации, должны расцениваться как подозрительные. Таким образом относительность гетеросексуальности, столь же сконструированной и даже генитализированной, как, социально установленная гегемония (Маркузе, 1955) не подразумевает, что, есть какая-то другая форма сексуальности, которая не сконструирована и поэтому является более естественной и желательной. Бисексуальность, полиморфно-перверсная сексуальность – все они одинаково сконструированы, и совершенно не ясно, на каких теоретических основаниях можно было бы придать большее значение или выделить бисексуальность, полисексуальность, моносексуальность, или, асексуальность в этом отношении.

Учитывая разнообразные подходы к пониманию сексуальность, которые имеют место быть, как аналитику найти позицию, с которой он сможет принести пользу пациенту, борющемуся за установление его или ее сексуальности?

Я когда-то думал, что ответ на этот вопрос был довольно прост. В 1981 я утверждал, что сексуальная ориентация не отличалась от любого другого материала, появляющегося в анализе. Она была выделена как особая проблема, требующая особого технического подхода только теми, кто преследовал гомофобные корыстные цели. Я выступал за возвращение к аналитическому нейтралитету без предвзятых предположений о желательности той или иной сексуальной ориентации.

Однако растущие изощренные рассуждения о контрпереносе и интеракции, возникшие в нашей литературе за прошедшие тринадцать лет, сделали недостаточным любое простое понятие аналитического нейтралитета как способа сохранения целостности автономии пациента. Нейтралитет по отношению к сексуальной ориентации все еще крайне важен с точки зрения программных намерений аналитика, но, как указывает Блехнер (1993) пристрастия и предпочтения аналитика обязательно будут сказываться на работе в более тонкой форме в контрпереносе. Дэвид Шварц (1993) утверждает, что необходимо поднять серьезные вопросы о том, возможно ли для любого аналитика сохранять нейтральность в чем-то глубоко личном, таком как сексуальная ориентация; он предполагает, что проблема часто заключается не в конкретной гомофобии, а в том, что он называет гетерофилия. Все это предполагает, что отказ от предполагаемых намерений должен сочетаться с постоянной рефлексией своего контрпереносного участия и, время от времени, возможно, смелым раскрытием этого участия перед пациентом.

Мои текущие взгляды на эти проблемы были сформированы клинической работой последних лет с несколькими пациентами, у которых проблема сексуальной ориентации находилась в центре внимания. Далее я опишу часть этой работы.

Джеймс начал терапию со мной, когда ему исполнилось двадцать. Он тогда переехал в Нью-Йорк в связи с получением очень желанной работы. Он был в терапии в течение нескольких лет в другом городе у аналитика, которого я знаю и чьей работой я восхищаюсь. Джеймс боролся в течение многих лет с большим смущением относительно своей сексуальной идентичности и сексуальной дисфункции. Он имел сексуальные отношения с несколькими женщинами, в которых был не последователен и испытывал минимальное удовлетворение. У него было несколько половых контактов с мужчинами, но он не особенно заботился о тех, кто за ним ухаживал.

Джеймс всегда боялся, что его жизненный интерес к мальчикам и его фобическая боязнь сексуальных игр с девочками означали, что с ним было что-то ужасно не так. Он имел много хороших друзей мужского пола и очень любил быть “одним из парней”. Он чувствовал себя униженным своими гетеросексуальными недостатками и перспектива жизни в качестве гея, казалась ужасным приговором. Ему хотелось того, что он рассматривал как “нормальную” жизнь – с женой и детьми. Он отчаянно хотел научится завязывать и поддерживать отношения с женщиной и хотел, чтобы аналитическое лечение помогло ему в этом.

Джеймс был очень привязан к своему прежнему аналитику, которого он считал теплым и поддерживающим в течение того времени в его жизни, которое порождало хаос и было очень страшным. По словам Джеймса, аналитик ответил на его страхи о том, что он может быть геем, заверив его, что это не так и было ясно, что Джеймс хотел получить подобное заверение и от меня. Длительное аналитическое исследование его психодинамики, конечно уменьшило бы его фобическую боязнь секса с женщинами и сделало бы возможным “нормальную” жизнь.

Я чувствовал себя разорванным. С одной стороны, у Джеймса действительно был некоторый эротический живой отклик по отношению к женщинам, и были некоторые особые динамические проблемы, связанные со страхом перед женщинами, которые, если бы были отработаны, могли бы сделать секс с женщинами возможным. С другой стороны, на протяжении всей своей жизни Джеймс явно испытывал более сильную эротическую восприимчивость к мужчинам. Не будет ли помощь ему в поддержании моды на гетеросексуальные отношения способствовать обречению его на предательство самого себя? Действительно ли сексуальное удовлетворение является ключом к реализации личности, как это предлагает современная культура? Или его стремление к гетеросексуальной жизни было закономерным желанием облегчить себе жизнь, возможно уменьшив количество препятствий для самореализации в других областях, таких как его карьера?

Что бы это значило для меня, быть нейтральным? Сексуальное удовлетворение – это безусловно важно для меня, но предположение, что сексуальное удовлетворение может быть центральным универсальным параметром возможно представляет мою собственную эротофилию? В действительности ли это центральный параметр для всех? Должен ли он быть? Будет ли помощь ему в примирении с гей-жизнью являться положительным избеганием остатков гомофобии во мне или соответствовать тому, что сейчас политкорректно? Не представляет ли помощь ему в приспособлении к гетеросексуальности мою собственную гетерофилию, вступившую в сговор с его гомофобией или это уважение того что он хотел для себя? Но пациенты иногда желают для себя вещи, которые являются жутко разрушительными.

Как Вы можете увидеть, я не очень далеко ушел с этими соображениями и был подвержен риску стать так же одержимым этой проблемой, как и он. Последующие направление мыслей начало возникать наряду с вопросами, которыми я задавался. Я поделился с ним следующими соображениями: ни он, ни я не знали с полной уверенностью, какой была его сексуальная идентичность, ни того факта, была ли его или чья-либо еще сексуальная идентичность, предварительно и необратимо сформированной. Я изменил вопрос: по какому пути он хотел двигаться? на вопрос: хотел ли он двигаться вообще? Я предположил, что его жизнь, во многих отношениях, была организована вокруг его неясности по поводу его неопределенности в этих вещах, поскольку его незначительный опыт не мог прояснить их. Возможно, его вера в то, что психоанализ помог бы сделать его гетеросексуальным, была способом для сохранения статус-кво, и, возможно, сохранение статус-кво было действительно его главным интересом. Я предположил, что его бездействие было самостоятельным выбором, и что, в то время как он выбирал между гетеросексуальностью и гомосексуализмом, он, фактически, выбирал асексуальность, которая была самостоятельно жизнеспособным жизненным курсом.

Позицию, которую я занял (затруднительно нейтральную поскольку были различия в моей собственной возможности отождествлять себя с различными позициями Джеймса) сначала очень тревожила Джеймса, который чувствовал, что я меньше заботился о нем и поддерживал его, чем его предыдущий аналитик. Но он медленно начинал действительно задумываться о том, что я сказал и решил, что асексуальная жизнь действительно казалась направлением, которое он пассивно, неявно выбирал, и, когда он думал об этом, он начал чувствовать, что хотел исследовать и другие варианты. Так, он начал искать сексуальные опыты различных видов, и мы работали над его тревогами с различных сторон: его страхами перед нетрадиционностью, его беспокойствами по поводу своей эффективности, и, возможно самое главное, его страхом активного поиска чего-либо, и слабых мест присущих желаниям самости. В итоге он завязал отношения с двумя женщинами, в которых он смог быть вполне продуктивным и испытывать значительное удовлетворение. Несмотря на то, что эти женщины влюбились в него, он чувствовал, что не может полностью отдавать себя им. Он всё еще чувствовал сильную тягу к мужчинам и потребность исследовать, как будет чувствовать себя в романтических отношениях с мужчиной. Итак, он искал этого и впервые глубоко влюбился. Он начал вступать в различные виды контактов с другими гомосексуалистами, наряду с его прямыми друзьями, и чувствовал себя единым с собой чего он никогда не испытывал ранее.

Несколько лет спустя, оглядываясь назад, Джеймс неоднократно отмечал, что чувствовал себя особенно счастливым в отношениях с женщинами, прежде чем он двинулся в гомосексуальном направлении. Он знал, что мог сделать в сексуальном плане с женщинами, какое-то время имея подругу, так, что он знал, что мог испытывать удовлетворение в нормальной гетеросексуальной жизни – все это позволило ему сделать вывод, что он делал выбор, базируемый не на страхах или неспособности, а на его собственных предпочтениях.

Для меня в этом опыте было важно то, что нам кажется, более или менее удалось избежать абстракций и убеждений, мешающих реальному опыту. Убеждения о патологии или о конституционной необратимости гомосексуализма, убеждения в желательности обоих или опасности конформности – все это могло помешать Джеймсу в получении собственного опыта и того что было важно для него. Для Джеймса казалось наиболее полезным исследование его конфликтов без предположения о вещах, которых мы не могли знать. В этом смысле я не согласен с Исаем, предполагающем, что признание конституционности гомосексуальности, обеспечивает более открытую клиническую позицию.

Работа с Джеймсом не привила меня к заключению, что это решение является правильным для всех. Не все пациенты чувствуют себя принуждаемыми к чему-то и не все должны чувствовать себя обязанными и испробовать всё. И не каждая наклонность требует действий, направленных на то чтобы её исследовать и познать в рамках своей сексуальности. Различным анализандам требуется различный опыт в различных точках их жизни. На самом деле я подозреваю, что опыт Джеймса с его первым аналитиком имеет мало общего с позицией аналитика относительно сексуальной ориентации Джеймса и больше связан с потребностью Джемса, в тот очень бурный и хаотический период его развития анализ позволил ему отложить вопрос о его ориентации. Мне не ясно, что он, возможно использовал свой опыт со мной ранее. Самым важным казалось то, что я был в состоянии самостоятельно проработать различные предубеждения и ценности в достаточной степени, чтобы работать с ним, относительно свободно от программных установок, а кроме того значение, которое предавалось действию и ответственности, аналитически внедренных в мою работу.

Современная психоаналитическая литература трещит по швам от различных идей о гендере и сексуальной ориентации, о мужественности и женственности. В эту богатую смесь верований и теорий добавились новые ортодоксальности и идеалы. Существующее разнообразное богатство всего этого делает возможным и даже необходимым для каждого клинициста аналитика подобрать и выбрать среди этого концептуального богатства и брожения свое собственное, его или её ощущение гендера и того как он сформирован.

Некоторые пациенты (возможно все пациенты в некоторый момент) обратятся к аналитику, чтобы подтвердить подлинность их гендерной организации и сексуальной ориентации. Аналитик никогда не может быть свободен от личных оснований и должен постоянно отслеживать их в его или её собственном опыте и в реакциях пациента. Погоня за свободным от предрассудков идеалом кажется бесполезной и лицемерной; аналитик служит пациенту лучше открытостью к обнаружению и открытию вновь его или её собственных предубеждений, сходств и страхов, как неизбежной и интересной особенности аналитического исследования.

Сколько гендерной изменчивости объекта желательно? На каком этапе текучесть идентификаций подрывает её связь с анатомическим различием между полами? Насколько мы ограничены анатомией или конституционными предпочтениями? Насколько наши личности должны быть гендерны и ориентированы? Ответы на эти вопросы для каждого пациента могут быть разными. По моему мнению, лучшее положение для клинициста на земле постмодернизма включает в себя в дополнение к требованию значительных знаний о многих вещах, отсутствие претензий на то, что мы не знаем и, наверное, никогда знать не будем. И я думаю, что это также служит моделью наиболее полезного подхода для пациента в разборе его собственного выбора и формировании своего собственного опыта.

Во многих отношениях современный анализанд находится в той же позиции что и аналитик. Это помогает им развить подлинно личностный смысл жизни, своего развития и своего будущего.

Какие ограничения налагают биология, анатомия, характер, история развития? Как их модели, идентификация, выбор объединяются друг с другом, чтобы создать гендерный опыт самости? Есть множество способов понимания этих проблем, которые должны быть исследованы, опробованы и отобраны. Одной из важнейших особенностей роли аналитика является поощрение совместного создания аналитиком и пациентом личных мифических фантазий и метафор, а не заимствование фрейдистских или модных на данный момент политических идеологий. Современные анализанды женщины и мужчины сталкиваются с теми же самыми головокружительными альтернотивами, с которыми сталкиваются и аналитики, и задача аналитика помочь пациенту встретиться с этим выбором не с головокружением, а с чувством необычайной возможности.

Список литературы

Benjamin, J. (1988), The Bonds of Love: Psychoanalysis, Feminism, and the Problem of Domination. New York: Pantheon.

Benjamin, J. (1992), Discussion of “The Relational Self,” by J. Jordan. Contemp. Psychother. Rev., 7:82-96.

Blechner, M. (1993), Homophobia in psychoanalytic writing and practice. Psychoanal. Dial., 3:627-638.

Brown, L. M., & Gilligan, C. (1992), Meeting at the Crossroads. Cambridge: Harvard Univ. Press.

Butler, J. (1990), Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. New York: Routledge.

Chasseguet-Smirgel, J. (1983), Perversion and the universal law. Int. Rev. Psycho-Anal., 10:293-301.

Chasseguet-Smirgel, J. (1988), Female Sexuality. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press.

Chodorow, N. (1980), Gender, relation, and difference in psychoanalytic perspective. In: Papers on the Psychology of Women, ed. C. Zanardi. New York: New York University Press, 1990.

Chodorow, N. (1989), Feminism and Psychoanalytic Theory. New Haven, CT: Yale University Press.

Chodorow, N. (1992), Heterosexuality as a compromise formation: Reflections on the psychoanalytic theory of sexual development. Psychoanal. Contemp. Thought, 15:267-304.

Coates, S., Friedman, R., & Wolfe, S. (1991), The etiology of boyhood gender disorder: A model for integrating temperament, development and psychodynamics. Psychoanal. Dial., 3:481-524.

Dimen, M. (1991), Deconstructing difference: Gender, splitting and transitional space. Psychoanal. Dial., 1:335-352.

Docherty, R. (1993), Postmodernism: An introduction. In: Postmodernism: A Reader. New York: Columbia University Press.

Fast, I. (1984), Gender Identity: A Differentiation Model. Hillsdale, NJ: Analytic Press.

Freud, S. (1937), Analysis terminable and interminable. Standard Edition, 23:209-253. London: Hogarth Press, 1964.

Gagnon, J. (1991), Commentary. Psychoanal. Dial., 1:373-376.

Gilligan, C. (1982), In a Different Voice. Cambridge: Harvard Univ. Press.

Goldner, V. (1991), Toward a critical relational theory of gender. Psychoanal. Dial., 1:249-272.

Harris, A. (1991), Gender as contradiction. Psychoanal. Dial., 1:197-224.

Irigaray, L. (1977), The sex which is not one. In: Essential Papers on the Psychology of Women, ed. C. Zanardi. New York: New York University Press, 1990.

Isay, R. (1990), Being Homosexual: Gay Men and Their Development. New York: Avon.

Jordan, J. (1992), The relational self: A new perspective for understanding women’s development. Contemp. Psychother. Rev., 7:56-71.

Kristeva, J. (1981), Women’s time. In: Essential Papers on the Psychology of Women, ed. C. Zanardi. New York: New York University Press, 1990, pp. 374-400.

Laplanche, J., & Pontalis, J.-B., (1973), The Language of Psycho-Analysis. New York: Norton.

Loewald, H. (1976), Primary process, secondary process and language. In: Papers on Psychoanalysis. New Haven, CT: Yale University Press.

Loewald, H. (1988), Sublimation. New Haven, CT: Yale University Press.

Marcuse, H. (1955), Eros and Civilization. Boston: Beacon Press.

Mayer, E. (1985), “Everybody must be just like me”: Observations on female castration anxiety. Int. J. Psycho-Anal., 66:331-347.

Miller, J. B. (1976), Towards a New Psychology of Women. Boston: Beacon Press.

Mitchell, S. (1981), The psychoanalytic treatment of homosexuality: Some technical considerations. Int. Rev. Psycho-Anal., 8:63-87.

Ovesey, L. (1969), Homosexuality and Pseudohomosexuality. New York: Science House.

Schafer, R. (1992), Retelling a Life: Narration and Dialogue in Psychoanalysis. New York: Basic Books.

Schwartz, D. (1993), Heterophilia-The love that dare not speak its name. Psychoanal. Dial.; 3:643-652.

Thompson, C. (1942), Cultural pressures in the psychology of women. In: Essential Papers on the Psychology of Women, ed. C. Zanardi. New York: New York University Press, 1990, pp. 207-220.

Другие статьи из рубрики «Переводы»:

Забытые отцы в этиологии и сексуальных отклонений

Эдгкамб Р. (1984) Развитие символизации, Бюллетень центра Анны Фрейд, 7:105-126[i] 

Объекты самости и эдипальные объекты: решающее различие 

Потеря объекта, агрессия и половая идентификация